13-й год выпуска № 5 / 28 июня 2013 | 20 тамуза 5773

Бурная жизнь Йоэля Бергера

Как будущий раввин попал в венгерскую тюрьму за попытку бежать из страны

Есть люди, жизнь которых протекает без каких-либо значительных потрясений. Йоэль Бергер явно не входит в их число. Он родился в 1937 году в предвоенной Венгрии, подвергся преследованиям во время Шоа. Будучи евреем, причём ещё и религиозным, и к тому же «враждебным элементом», он не был любимцем коммунистического режима. Так что Бергер прошёл на родине суровую школу, прежде чем ему после нескольких неудачных попыток бегства из страны в 1968 году удалось выехать в Германию. С тех пор он почти без перерыва работает раввином в ФРГ. Помимо прочего он занимал пост земельного раввина Вюртемберга.
В феврале 2013 года тюбингенское издательство «Клёпфер & Майер ферлаг» выпустило его воспоминания под названием «Der Mann mit dem Hut. Geschichten meines Lebens» («Человек в шляпе. Истории из моей жизни») (ISBN 978-3-86351-054-1; 25 евро). Ниже газета «Zukunft» с небольшими сокращениями публикует рассказ раввина Бергера о том, как в марте 1957 года коммунистический режим устроил над ним судебный процесс, после того как он в третий раз попытался бежать из Венгрии.


В день суда меня рано утром разбудили, побрили, выдали мою гражданскую одежду, а затем два вооружённых охранника эскортировали меня в расположенное на другой стороне улицы здание суда. Я до сих пор не забыл те странные мысли, которые пронеслись у меня в голове во время этого короткого пути. Тогда я был довольно дерзким юношей и поэтому шёл между двумя охранниками не с низко опущенной головой, а с вызовом смотрел на людей на улице. Мне казалось, что я вижу в их глазах стыд, который, по идее, должен был испытывать я. Я не заметил презрительных взглядов ни на улице, ни в здании суда. Я тогда подумал, что в 1944 году, когда мы должны были носить жёлтую звезду, всё было совсем по-другому. К тому моменту нам уже пришлось пережить бесчисленные унижения и оскорбления, увольнения с работы, изгнание из квартиры, конфискацию почти всего имущества.
В течение тех двух часов, когда нам разрешалось выходить на улицу, мы подвергались оскорблениям со стороны всякого сброда. Мы были совершенно бесправными, нас могли в любой момент забить насмерть прямо на улице. В меня, тогда ещё ребёнка, плевали, меня осыпали ругательствами, а дружелюбных лиц было совсем немного. Я не помню, чтобы кто-то из тех, кто носил жёлтую звезду, не ходил с опущенными глазами. Гордо поднятая голова могла быть воспринята как провокация, а это было чревато непредсказуемыми последствиями. Сейчас всё было совсем иначе. Внешне тогдашняя и нынешняя ситуации были похожи, однако я воспринимал их совершенно по-разному, а ведь и тогда, и сегодня я был одним и тем же человеком. Это наполнило меня чувством внутреннего удовлетворения, придало мне мужества.
За попытку незаконно покинуть страну я мог получить шесть месяцев тюрьмы. Поэтому было важно, чтобы меня не обвинили ещё по одной статье, так как в этом случае я бы получил как минимум три года. Я обязательно должен был придерживаться версии, что хотел покинуть страну исключительно из любви к приключениям и что мой поступок не имел никакого отношения к революционной деятельности. Обвинение не смогло доказать обратное, к тому же суду ещё предстояло рассмотреть огромное количество похожих дел, так что процесс был коротким.
Внешне все формальности были соблюдены, однако злобный тон не оставлял никаких сомнений в исходе процесса. Мой адвокат хотел привести в мою защиту тот аргумент, что я пытался покинуть страну из-за антисемитских угроз в Сегеде. Однако прокурор грубо перебил и его. Всё было как всегда. Ещё до того как был установлен состав преступления или вынесен приговор, обвиняемого садистски подвергали унижениям, выставляли уродом и посредственностью и делали всё возможное, чтобы лишить его человеческого достоинства. Это делалось ещё и потому, что судьи, прокуроры и другие участники судебного заседания опасались, что за процессом могут наблюдать, и не хотели, чтобы их обвинили в недостаточной верности партии.
В соответствии с 48-й статьёй я был приговорён к шести месяцам заключения с последующим трёхлетним испытательным сроком. К тому времени я уже отсидел в тюрьме три месяца. Тогда я ещё не представлял себе последствий такого приговора и не знал, с какими издевательствами и ограничениями в выборе места работы мне придётся столкнуться. По тому, как человек возвращался после суда в камеру, другие заключённые определяли, получил он срок или нет, поэтому они сразу поняли, что мне вынесли обвинительный приговор. Тот, кто после судебного заседания шёл через тюремный двор, размахивая руками, возвращался в свою камеру только для того, чтобы забрать вещи. Обвинительный приговор повысил мой авторитет среди сокамерников, так как теперь они окончательно убедились в том, что я – один из них и наверняка не мосер (доносчик).
После выхода из тюрьмы я хотел вернуться в университет в Сегеде. По юношеской наивности я думал, что, находясь в тюрьме, всего лишь пропустил один семестр, и поэтому был очень удивлён, когда получил письмо, в котором мне запрещалось учиться во всех университетах Венгрии.
Запрет на учёбу в университете грозил тем, что сразу же после выхода из тюрьмы меня могли выслать из Будапешта куда-нибудь в Пусту как «социально опасного тунеядца». Так как мне срочно нужно было найти работу, я пришёл на фабрику, где когда-то проходил профессиональное обучение. Там ещё сохранились мои документы, и меня приняли с распростёртыми объятьями. Для людей, работающих на фабрике, я был «молодой Бергер», который отсидел срок в тюрьме и которого выгнали из всех университетов. Некоторые шёпотом говорили мне: «Я был в рабочем совете». Это была демократическая организация, которая возникла на фабрике во время Венгерского восстания 1956 года и которая была разогнана непосредственно после его подавления.
Иногда мне даже бывало неловко, когда рабочие старшего возраста, в том числе и женщины, демонстративно приветствовали меня во дворе фабрики. Для меня, еврейского мальчика, мать которого занимала на фабрике важную должность, было абсолютно неожиданным, что именно рабочие демонстрировали солидарность со мной и давали мне понять, что я один из них. Я проработал на фабрике до лета, а затем подал документы в раввинскую академию. То, что мне было запрещено учиться в университете, там никого не интересовало: раввинская академия считалась не университетом, а институтом, и поэтому запрет на неё не распространялся.